Есть не менее трех моментов, необходимых для понимания порочности и вредоносности Бюрократии, как основной формы правления в большинстве стран.
1. Наиболее известным, в русскоязычном изложении, и существенным для понимания Сущности бюрократии в современных условиях, - является труд Людвига фон Мизеса
«БЮРОКРАТИЯ ЗАПЛАНИРОВАННЫЙ ХАОС АНТИКАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МЕНТАЛЬНОСТЬ» ( www.libertarium.ru/l_lib_buero ).
2. Не менее интересным является фрагмент из неопубликованных рукописей Маркса «К критике гегелевской философии права» ( т.1, с. 270- 273, Соч. изд. 2).
«Несовпадение интересов «государства» и «гражданского общества» с неизбежностью предполагает различие между «особыми интересами» или «всеобщими интересами», а также «сущими в себе и для себя всеобщими интересами» и гражданского общества, и государства.
Государственная бюрократия, призванная обеспечивать действительность всеобщих и особенных интересов гражданского общества, в действительности обеспечивает «сущие в себе и для себя особенные интересы», которые она осознает как государственные. По существу и государственные интересы, в идеале, должны бить интересами гражданского общества. Но это не так. Как правило, для государства, государственные интересы представляются такими, какие соответствуют интересам бюрократии.
Бюрократия предполагает «корпорации», по крайней мере – «корпоративный дух». При рассмотрении содержание бюрократии, обнаруживаются сущность её «формальной» организации. И, в самом деле, бюрократия есть лишь «формализм» лежа¬щего вне её самой содержания.
Корпорации представляют собой материализм бюрократии, а бюрократия есть спиритуализм корпораций. Корпорация составляет бюрократию гражданского общества, бюрократия же есть корпорация государства. В действительности поэтому бюрократия противопоставляет себя, как «гражданское общество государства», —корпорациям, как «государству гражданского общества».
Там, где «бюрократия» является новым принципом, где всеобщий государственный интерес начинает становиться «обособленным» для себя и в силу этого «действительным» интересом, бюрократия борется против корпораций, как всякое следствие борется против существования своих предпосылок.
Но как только государство пробуждается к действительной жизни и гражданское общество, действуя по побуждению своего собственного разума, освобождается от власти корпораций, бюрократия старается восстановить их, ибо с падением «государства гражданского общества» падает также «гражданское общество государства».
Спиритуализм исчезает вместе с противостоящим ему материализмом. Следствие начинает бороться за существование своих предпосылок, как только появляется 'новый принцип, выступающий не против существования этих предпосылок, а против принципа этого существования. Тот же дух, который создаёт в обществе корпорацию, создаёт в государстве бюрократию. Угроза корпоративному духу есть, таким образом, и угроза духу бюрократии, и если бюрократия раньше боролась против существования корпораций, чтобы обеспечить себе место для своего собственного существования, то теперь она старается насильственно сохранить существование корпораций, чтобы спасти корпоративный дух, свой собственный дух.
«Бюрократия» есть «государственный формализма граждан¬ского общества. Она есть «сознание государства», «воля государства», «могущество государства», как особая корпорация («всеобщий интерес» может устоять, как «особый интерес», против особого интереса лишь до тех пор, пока особое, противопоставляя себя всеобщему, выступает в качестве «всеобщего». Бюрократия должна, таким образом, защищать мнимую всеобщность особого интереса, корпоративный дух, чтобы спасти мнимую особенность всеобщего интереса, свой собственный дух.
Государство неизбежно остается корпорацией, пока корпорация стремится быть государством). Бюрократия составляет, следовательно, особое, замкнутое общество в государстве. Но бюрократия желает сохранения корпорации как некоторой мнимой силы. Правда, и каждая отдельная корпорация, поскольку депо идёт о её особом интересе, имеет такое же желание в отношении бюрократии, но она желает сохранения бюрократии как противовеса против другой корпорации, против чужого особого интереса.
Бюрократия, как завершённая корпорация, одерживает, таким образом, верх над корпорацией, как незавершённой бюрократией. Она низводит последнюю до уровня простой видимости или стремится низвести её до этого уровня, но она желает, чтобы эта видимость существовала и верила в своё собственное существование. Корпорация есть попытка гражданского общества стать государством, бюрократия же есть такое государство, которое действительно сделало себя гражданским обществом.
«Государственный формализм», воплощённый в бюрократии, есть «государство как формализм», и в качестве такого формализма описал бюрократию Гегель. Так как этот «государственный формализм» конституирует себя как действительная сила и самого себя делает своим собственным материальным содержанием, то ясно само собой; что «бюрократия» представляет собой сплетение практических иллюзий, или что она есть «иллюзия государства»; дух бюрократии есть всецело дух иезуитства, дух теологии. Бюрократы — иезуиты государства и его теологи.
Так как бюрократия есть по своей сущности «государство как формализм», то она является таковым и по своей цели. Действительная цель государства представляется, таким обра¬зом, бюрократии противогосударственной целью. Дух бюро¬кратии есть «формальный дух государства». Она превращает поэтому «формальный дух государства», или действительное бездушие государства, в категорический императив. Бюрократия считает самоё себя конечной целью государства. Так как бюрократия делает свои «формальные» цели своим содержанием, то она всюду вступает в конфликт с «реальными» целями. Она вынуждена поэтому выдавать формальное за содержание, а содержание — за нечто формальное. Государственные задачи превращаются в канцелярские задачи, или канцелярские задачи—в государственные.
Бюрократия есть круг, из которого никто не может выскочить. Её иерархия есть иерархия знания. Верхи полагаются на низшие круги во всём, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всём, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение.
Бюрократия есть мнимое государство наряду с реальным государством, она есть спиритуализм государства. Всякая вещь поэтому приобретает двойственное значение: реальное и бюрократическое, равно как и знание (а также и воля) становится двойственным— реальным и бюрократическим.
Но реальная сущность рассматривается бюрократией сквозь призму бюрократической сущности, сквозь призму потусторонней, спи¬ритуалистической сущности. Бюрократия имеет в своём обладании государство, спиритуалистическую сущность общества:
это есть её частная собственность. Всеобщий дух бюрократии есть тайна, таинство. Соблюдение этого таинства обеспечивается в её собственной среде её иерархической организацией, а по отношению к внешнему миру — её замкнутым корпоративным характером.
Открытый дух государства, а также и государственное мышление представляется поэтому бюрократии предательством по отношению к её тайне. Авторитет есть поэтому принцип её знания, и обоготворение авторитета есть её образ мыслей. Но в её собственной среде спиритуализм превращается в грубый материализм, в материализм слепого подчинения, веры в авторитет, в механизм „твердо установленных формальных действий, готовых принципов, воззрений, традиций. Что касается отдельного бюрократа, то государственная цель превращается в его личную цель, в погоню за чинами, в делание карьеры. Во-первых, этот отдельный бюрократ рассматривает действительную жизнь как материальную, ибо дух этой жизни имеет своё обособившееся существование в бюрократии. Бюрократия поэтому должна стремиться к тому, чтобы сделать жизнь возможно более материальной. Во-вторых, эта действительная жизнь для самого бюрократа, — т. е. поскольку она становится объектом его бюрократической деятельности, — является материальной, ибо дух этой жизни ей предписан, её цель лежит вне её, её бытие есть канцелярское бытие. Государство существует уже лишь в виде различных определённых бюрократических сил, связанных между собой посредством субординации и слепого подчинения. Действительная наука представляется бюрократу бессодержательной, как действительная жизнь—мёртвой, ибо это мнимое знание и эта мнимая жизнь принимаются им за самую сущность. Бюрократ должен поэтому относиться по-иезуитски к действительному государству, будет ли это иезуитство созна¬тельным или бессознательным. Но, имея своей противополож¬ностью знание, это иезуитство по необходимости должно также достигнуть самосознания и стать намеренным иезуитством.
Если бюрократия, с одной стороны, есть воплощение грубого материализма, то, с другой стороны, она обнаруживает свой столь же грубый спиритуализм в том, что хочет всё сотворить, т. е. что она возводит волю в causa prima*, ибо её существование находит своё выражение лишь в деятельности, содержание для которой бюрократия получает извне; следовательно, лишь формированием этого содержания, его ограничением она может доказать своё существование. Для бюрократа мир есть просто объект его деятельности.
Если Гегель называет правительственную власть объективной стороной присущего монарху суверенитета, то это верно в том смысле, в каком католическая церковь была реальным наличным бытием суверенитета святого триединства, его содержания и духа. В бюрократии тождество государственного интереса и особой частной цели выражено в такой форме, что государственный интерес становится особой частной целью, противостоящей другим частным целям.
Упразднение бюрократии возможно лишь при том условии, что всеобщий интерес становится особым интересом в действительности, а не только — как у Гегеля — в мысли, в абстракции; это, в свою очередь, возможно лишь при том условии, что особый интерес, становится в действительности всеобщим. Гегель исходит из недействительной противоположности и при¬ходит поэтому лишь к мнимому тождеству, которое на самом деле снова содержит в себе противоположность. Таким тожде¬ством Является бюрократия.».
3. Наиболее омерзительной формой бюрократии является профашистский тип бюрократии, развившийся в условиях советской «диктатуры пролетариата».
Как известно Маркс идеализировал пролетариат и свой коммунизм обосновывал лозунгом « Пролетарии всех стран соединяйтесь!». Маркс прекрасно понимал, что пролетариат (аналог толпы, масс – негативное влияние какой описано в работе Хосе Ортеги-и-Гассет « Восстание масс» www.philosophy.ru/library/ortega/vosst.html )
- не есть управляющий класс и не может иметь созидательной идеологии и не может быть носителем реальной власти ( диктатуры), какая принесет прогресс. Реальная власть, как это просматривалось из его идеологии, должна была принадлежать партийной бюрократии. Той партии, какая по идее должны была представлять интересы пролетариата, противоположные капиталистам ( классу, призванному умножать и складывать ресурсы в производительные силы). Такая партия могда в конечном счете только отнимать и делить.
Идеи фикции диктатуры пролетариата заключалась в реальности цели ликвидировать класс капиталистов и деградировать европейский потенциал, его конкурентоспособность относительно США. Это было в интересах реально правящей в США клики финансовых олигархов ( Власти доллара, Ордена – см. соответствующие работы Энтони Саттона, в частности «Власть доллара» www.velesova-sloboda.org/geo/conspiracy.html ).
За идеей диктатуры пролетариата скрывалась идея власти партии ( связки, фашио), т.е. предполагался фашизм, как форма политического режима, направленного на системную деградацию всех стран Европейского континента.
Когда Россия встала на путь относительно либерального развития после отмены крепостного права в 1861 г., для того же Ордена возникла проблема России, какая представляла уже целый континент и аналогичные проблемы существования Европейской цивилизации, как конкурента США ( страны, находящейся, фактически, - в собственности финансовой олигархии).
Тогда и была реализована идея возможности победы пролетарской революции в отдельно взятой стране ( ленинская новела в идеологии коммунистического движения ). Сегодня очевидны исторические последствия реализации этих идее в форме фашистских режимов, особенно в СССР.
Идеологам будущих фашистских образований – «диктатура пролетариата» ( особенно в той форме, какая была реализована в СССР) - , виделась, как условие тотальной деградации, вплоть до антропогенной катастрофы.
Это заметил выдающийся свидетель прихода к власти существ с духовностью, хуже собачьего сердца – «климочугункинско шарико- швондеровской породы человекообразных гомососов» - М.А.Булгаков, описавший предпосылки драмы в «Собачьем сердце».Именно такой контингент составил основу советской фашистской бюрократии.
Понятное дело, что «климо- чугункины, швондеры, шариковы» не были основателями и выразителями идеологии власти. Но! У них был свой, тот же весьма образованный, знающий Гегеля вождь – В. Ульянов (Ленин).
Этот основатель фашистской Империи – СССР – ( в смысле страны, где состоялась победа «пролетарской революции в отдельно взятой стране») понимал, что реально править страной, с фашитским режимом « диктатуры пролетариата», - будет БЮРОКРАТИЯ.
Именно бюрократии предстояла задача «планировать хаос и проводить антикапиталистическую политику, ведущую в конечном счете к хаосу и деградации, чтобы не допустить возможность стране развиваться на основе идеологии цивилизованности и свободы ( общих дозволений) –jus civile.
Выдающийся знаток проблем частного права – С.С. Алексеев в работе «Частное право.» – М.: «Статут», 1999. , в частности: ( www.kursach.com/biblio/0010009/07.htm ) описал драматическую ситуацию с идеологией прогресса, одновременно раскрыв сущность и природу тоталитарной системы в формуле Ленина – « Мы ничего «частного» не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично–правовое, а не частное». «Отсюда, – продолжал Ленин, – расширить применение государственного вмешательства в «частноправовые» отношения, расширить право отменять «частные» договоры, применять не corpus juris romani к «гражданским правоотношениям», а наше революционное правосознание».
Вот обоснование проблемы, описанное С.С. Алексеевым:
«А вот истинная драма частного права – это тот чудовищный срыв, который произошел с частным правом у нас, в России.
Этот срыв особенно драматичен и болезнен потому, что, несмотря на все негативные российские предпосылки в области права (общинно–соборное мироощущение и нравы, имперские порядки, чиновничье засилье, идеология позднего православия), в России именно в конце XIX — начале XX в., прямо–таки к октябрьскому перевороту (революции) 1917 г., определился по многим данным «поворот» к праву. К праву высокого уровня – такому, которого, по всем данным, и требует современное гражданское общество. И свидетельствами этого стали не только общее внимание к юридическим вопросам, суд присяжных, престижная адвокатская деятельность, но в не меньшей мере – подъем цивилистики, подготовка передового по содержанию Гражданского уложения, впечатляющие, обгоняющие время научные разработки русских правоведов–цивилистов (особенно яркая из них – книга профессора Иосифа Алексеевича Покровского «Основные проблемы гражданского права», выдержки из которой уже не раз приводились в этом издании[2]).
И вот сразу же после октябрьского переворота 1917 г. в России началась полоса целенаправленного, упорного изничтожения частного права. Именно – изничтожения. И именно – частного права, так как юридические установления публичного характера – революционные декреты, правительственные постановления и т.д. – вовсю использовались для проведения в императивном порядке большевистской политики и пропаганды.
Частное же право, сообразно коммунистическим догмам, должно было разделить судьбу частной собственности, всей частноправовой организации народного хозяйства, более того, – и в этом весь ужас такого рода политической линии, дотоле невиданной в мире, – привести к тому, что «частное» в жизни человека будет сведено к узкому кругу потребительских предметов. Поразительно, но подобные представления в какой–то мере разделял и видный дореволюционный теоретик права Б.А. Кистяковский, ученый в общем либеральной ориентации, полагающий, однако, в обстановке социалистического угара того времени, что хотя социализм и не отрицает частного права, однако «частное» будет состоять в гарантировании каждому «своей рубашки, своего сюртука, своей комнаты»[3].
И все же истинная драма частного права произошла в социалистической России не в годы прямого, незавуалированного отрицания «частного» и прямого господства революционного правосознания (уже к 1920 – 1921 гг. национализированная российская экономика потерпела полнейший крах), а несколько позже, когда был в порядке временного отступления от коммунизма объявлен нэп и – как это ни парадоксально – принят первый в российской истории юридический документ, названный Гражданским кодексом РСФСР.
Казалось бы, вот замечательное свершение! Наконец–то и в России, как во Франции, в Германии, в других демократических странах, принят Гражданский кодекс! Тем более, что он в основном составлен по весьма отработанным материалам проекта российского Гражданского уложения, подготовленного в дореволюционное время.
Но суть дела (и суть указанной истинной драмы) заключается как раз в том, что в российском социалистическом обществе стало действовать гражданское законодательство, которое, однако, вопреки всякой социальной и юридической логике не было частным правом в строгом и полном значении этого понятия.
Как это произошло? А вот как. При выработке в начале 1922 г. проекта Гражданского кодекса РСФСР вождь Коммунистической партии Ленин в секретном (секретном!) письме к тогдашнему наркомюсту Курскому писал, что нужно выработать «новое гражданское право, новое отношение к «частным» договорам и т. п.». И дальше следовали слова, которые стали идеологической установкой для полного отрицания в советской идеологии частного права вообще: «Мы ничего «частного» не признаем, для нас все в области хозяйства есть публично–правовое, а не частное». «Отсюда, – продолжал Ленин, – расширить применение государственного вмешательства в «частноправовые» отношения, расширить право отменять «частные» договоры, применять не corpus juris romani к «гражданским правоотношениям», а наше революционное правосознание».
Обратим внимание – как старательно Владимир Ильич ставит в кавычки слова «частное», «частные» договоры и даже «гражданские правоотношения». И такая еще многозначительная деталь. Ленин все эти ультрареволюционные установки прикрывает завесой секретности (вот когда началась вся политика откровенной лжи в советском праве!); он прямо пишет о том, что текст данного письма допустимо только «показывать под расписку», выступать кому–либо по данному вопросу надо под своей подписью, но, упаси Боже, не «упоминая имени» автора письма.
Чем все это можно объяснить? А тем, что Ленин как юрист понимал: Гражданский кодекс, созданный с установкой «мы ничего частного не признаем», – это гражданское законодательство, лишенное своей души.
То есть в условиях НЭПа вводится гражданское законодательство, которое не есть частное право. И надо было, чтобы всем, кто принял за чистую монету официальные лозунги о «строе цивилизованных кооператоров», о «свободе торговли», о нэпе как политике «всерьез и надолго», было неведомо, что все это – лишь временный маневр и что на деле будет торжествовать «государственное вмешательство», «наше революционное правосознание», «кара НКЮста» вплоть до «расстрела» (есть и такая установка в письме к Курскому).
Таким образом, получается, что принятый в 1922 г. Гражданский кодекс РСФСР, выполняя узкую оформительскую функцию — функцию по юридическому упорядочению имущественных отношений в условиях нэпа, не мог и по партийным установкам не
должен был реализовать свое исконное историческое предназначение – быть инструментом формирования свободного гражданского общества. Напротив, он призван был каким–то образом легализовать и придать юридически оправданный вид «нашему революционному правосознанию», широкому «государственному вмешательству» в гражданские правоотношения.»
На вульгарном уровне брожения сознания эти проблемы не связываются с бюрократией, проблемами тоталитаризма ( фашизма), деградации. Между тем в этом я вижу корень зла во многих сферах современного и будущего существования в Украине.
02:38:53
